a_nefiodova (a_nefiodova) wrote,
a_nefiodova
a_nefiodova

Русские писатели, школа и я

philtrius  написал пост о том, как школа повлияла на его отношение к программным литературным произведениям и русским писателям, и предложил желающим тоже написать. Вот мой отчет.

«Евгения Онегина» и «Капитанскую дочку» я не то чтобы много раз перечитывала, но очень люблю читать кусками, особенно «ЕО», и никакая школа тут ничего испортить не могла. Разумеется, и без школы прочла бы, хотя бы по маминой рекомендации. Я много лет помнила наизусть реплики героев из «Капитанской дочки», тут целиком заслуга школы, но не уроков литературы, а факультатива, где мы годами ставили по ней спектакль и бесконечно разучивали роли.
Почему-то я не перечитывала со школы «Медного Всадника», хотя ничего плохого о нем сказать не могу, а «Бориса Годунова» хоть и перечитывала, но помню почему-то только, как мучительно и с трудом очень быстро заталкивала его в голову за один вечер в девятом, кажется, классе.
К Лермонтову относилась всегда с доброжелательным безразличием. «Мцыри» не нравился, «Герой нашего времени» несколько разочаровал: уж столько говорили про лишнего человека Печорина, в книжке «Кортик» один нехороший буржуйский мальчик даже в стенгазету писал под псевдонимом Печорин, и это было очень плохо, а никакого феноменального гадства там не оказалось. Перечитала один раз, уже двадцати с чем-то лет, после лекций Набокова. Мне страшно понравился язык, но я тут же все забыла. Когда-нибудь я ее еще перечитаю с таким же удовольствием, а потом опять забуду, очень удобно. Некоторые стихотворения Л. мне пришлось учить наизусть, этого я бы, скорее всего, без школьного принуждения делать не стала. Перечитывать стихи Л., вероятно, не буду, разве только со своими будущими детьми.
Державина школьного не помню, прочла бы и без школы через Бродского.
Жуковского не помню ни в школе, ни вне ее, кроме переводов из Гете (у меня была такая бумажная книжка-малышка с картинками еще до школы). Еще в совсем нежном возрасте мне читали вслух какую-то смешную и страшную балладу о старушке и о том, кто сидел на коне позади нее, мне очень понравилось, я все подумываю, что надо бы найти и перечитать. Двадцать пять лет уже собираюсь. В школе вроде бы читали «Светлану», но я помню только ту строчку, которая эпиграфом в «Евгении Онегине».
Гоголя мне мама читала вслух еще в дошкольные годы, «Ночь перед рождеством» и «Пропавшую грамоту», но, кажется, и «Мертвые души» тоже, так что тут требовалось что-нибудь посильней советской школы, чтобы на меня повлиять. Правда, вышел некоторый конфуз с «Шинелью». Вроде бы я ее в школе читала к какому-то дедлайну, так мне запомнилось. При этом я умудрилась не заметить ничего: ни Петровича, ни генерала с лицом, заклеенным бумажкой, ни взрослого поросенка, а перечитав ее несколько лет спустя, я страшно удивилась: в учебнике все рассказывалось совсем не так. Нет, наверное, в положенное время я ее не прочла, уж не настолько я дурной читатель, чтобы такое пропустить. А «Тарас Бульба» был вроде и не Гоголь, тем более, что читали мы не по книге, а по хрестоматии, и от того времени в памяти скорее сохранились мучения одноклассников у доски (вызывали пересказывать), а не текст. Для меня и сейчас загадка, почему ТБ проходят в таком раннем возрасте.
Тургенев. «Записок охотника», вероятно, без школы я бы не прочла. Но думаю, что и теперь сказать, будто я их читала – некоторая натяжка, я совсем ничего не помню, кроме названия «Хорь и Калиныч» и скуки. Какая-то бесконечная тягомотина про тяжелое положение крестьян до революции. «Отцов и детей» читать было приятно, сочинение писать противно, потому что не о чем. Я его списала у mashale  и получила трояк с формулировкой: «увлекаешься заимствованиями». «Рудина» не одолела. «Отцов и детей» перечитала год назад с большим удовольствием и заодно прихватила «Накануне», над которым хихикала.
Салтыков-Щедрин. Из любимых. Тоже мамино влияние. С готовностью признаю, что некоторые сказки и «Историю одного города» прочла в первый раз, когда их проходили в школе, но полагаю, что никуда бы он от меня не делся.
Некрасов. В детстве я его горячо ненавидела. Это еще до школы началось. У меня была бабушка, а у нее в ее школьные годы был учитель, который, по ее выражению, «привил любовь к Некрасову» всему их классу. И бабушка тоже старалась привить мне любовь к Некрасову. Ну и вот. Допрививалась. В дальнейшем ненависть притупилась и сошла на нет. Школьный Н. запомнился главным образом неприличными переделками отрывка про мужичка с ноготок.Из КНРЖХ, как ее звали в моей первой школе, я, кажется, читала какие-то случайные отрывки, потому что читать нужно было быстро. У меня в голове зачем-то засело довольно много строчек Некрасова, это несомненное влияние школы. При этом я откуда-то вынесла убеждение, что Н.- очень неплохой поэт и его обязательно надо когда-нибудь почитать. Его и Чуковского о нем.
А вот Чернышевского мы в школе не проходили. Времена были либеральные, 1992-1993 годы, и наша учительница сказала: «Не буду вас мучить, расспросите-ка своих родителей, каково им читалось «Что делать»». Поэтому так удачно получилось, что я сначала прочла «Дар», а потом уж Чернышевского. К этому автору я испытываю совершенно особую нежность и регулярно перечитываю за едой.
Лев Толстой. В четырнадцать лет прочла «Анну Каренину», мне страшно понравилось. Было очень увлекательно и хотелось поскорей узнать, что было дальше (про поезд я, конечно, знала, но ведь до поезда сколько еще всего произошло). Остального Толстого я ненавидела, высокомерно делая исключение для некоторых рассказов из азбуки, «Детства» с «Отрочеством» и рассказа «Поликушка», который разрекламировал Акутагава. Про свое счастливое избавление от «Войны и мира» по случаю пневмонии я уже рассказывала в комментариях разным людям не меньше восьмидесяти раз. Коротко говоря, школа имела неплохие шансы отвратить меня от «Войны и мира» не на десять лет, а на всю жизнь, но я ускользнула.
Достоевским я очень увлекалась, как раз когда мне было пятнадцать, потом само прошло. Школьного влияния совершенноне помню. Уроки по «Преступлению и наказанию», конечно, раздражали, но не сильно. Тут школа ничему не помешала, а пылкое юношеское чувство прошло само собой. Год назад я пыталась перечитывать «Идиота», забросила на середине (хотя «Идиот» мне всегда нравился меньше других романов, я путалась в персонажах, особенно стариках и девицах).
Тютчев. Всей душой ненавидела с детского сада за «Зима недаром злится» и до сих пор недолюбливаю. Я не понимаю, почему этому поэту все можно. Почему он рифмует «себя-тебя» и «разбирала-бросала» и не огребает тут же поздравлений даже от Набокова? Из-за Т. у меня случилась первая стычка с учительницей в 171 школе, но хуже я к нему относиться не стала. Лучше тоже не стала.
Чехов. Пьесы, заданные на лето перед десятым классом, я читала с внутренним воем. Хорошо помню это ощущение, когда едешь глазами по странице, как плугом, а потом не можешь вспомнить, о чем читал пять минут назад. Пьесы я и сейчас ценю гораздо ниже рассказов. Еще нужно было прочитать рассказ «Ионыч», по нему писали сочинение, и я очень хотела, но, кажется, все-таки не решилась выставить эпиграфом «Его я встретил на углу и в нем не понял ни хрена». А может, и решилась, и огребла, теперь уже не вспомнить. Рассказы Ч. я «открыла для себя» на третьем курсе, а вот почему я за них взялась, думая, что не люблю Чехова, совершенно стерлось из памяти.
Бунина с Куприным я читала очень мало, а без школы, наверное, прочла бы еще меньше. Так, листнула бы для ознакомления (впрочем, Куприна я знала по слезоточивым детским книжкам). За Куприна я имела очередной разговор по душам с учительницей литературы и, совершенно озверев, взвыла в таком роде: «Наталия Георгиевна! О чем вы так беспокоитесь? Уверяю вас, художественная литература от меня не уйдет, я как-нибудь сама о себе позабочусь.» Она ответила, что, мол, большая литература не уйдет, а всякую дрянь типа Куприна я легко могу упустить. Я так и не поняла, что она имела в виду.
Зато без школы едва ли я испытала бы такую радость, встретив у Пелевина фразу про «трипперные сеновалы Ивана Бунина».
Блока я успела полюбить и разлюбить еще до того, как его проходили в школе, так что о нем говорить нечего.

Уже в университете, прочитав пьесу Бродского «Мрамор», я чуть не заплакала, что она мне не попалась в школьные годы, потому что в ней содержится лучший в мире эпиграф к сочинению по литературе. Вот он:
Публий. Что с поэтами интересно -- после них разговаривать не хочется. То есть невозможно.
Туллий. То есть херню пороть невозможно?
Публий. Да нет. Вообще разговаривать.
С таким эпиграфом ничего не страшно.
Сейчас мне тридцать лет, школу окончила в 1994 году, выпускное сочинение писала про журнал «Химия и жизнь» (свезло мне, оказалась на экзамене тема «Мой любимый журнал»), не про евангельские же мотивы у писателей XX века было писать, а вступительного вообще писать не пришлось, потому что тогда тех, кто сколько-нибудь прилично сдавал химию и математику, брали на химфак без физики и сочинения.
 Update. Этой истории не хватает морали. Вывод можно сделать такой: если в задачи школьной литературы входит воспитание привычки к чтению и формирование литературных вкусов, то в моем случае эти задачи оказались невыполненными.  Что касается других задач, таких как умение выражать свои мысли и судить о прочитанном, культурное единство нации и воспитание гармонической нравственной личности, о них я судить не берусь.
Tags: книги, ссылки, я расскажу вам всю свою жизнь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 30 comments